Annotation
В Теннессийское Бюро по контролю за распространением алкоголя, табака и огнестрельного оружия поступил звонок от прихожанина церкви Семи Звезд, в котором он сообщал о том, что глава этой религиозной секты Вернон Эфесянин жесток в обращении с детьми, и что во Дворце Семи Звезд накоплено огромное количество оружия. Агенты ФБР Молдер и Скалли начинают расследование...

Contents

Annotation	
Крис Картер	

Крис Картер
Файл №405
"Поле, где я умер"
И в тот же час произошло великое землетрясение, и десятая часть города пала, и погибло при землетрясении семь тысяч имен человеческих; и прочие объяты были страхом и воздали славу Богу Небесному.
Второе горе прошло; вот, идет скоро третье горе.
Откровение Иоанна Богослова, 11, 13-14
Дворец Семи Звезд Эпсон, Теннесси 26 ноября, 5:15
Операция захвата похожа на небольшое землетрясение.
Еще мгновение назад люди спокойно занимались своими делами, пусть и не вполне понятными непосвященным, — а те незаметно, что называется, применяясь к местности, прячась за деревьями и кустарниками, пригибаясь, короткими перебежками концентрировались вокруг Дворца; но, в конце концов, землетрясению тоже не понятны дела человеческие. И вот уже все сметено; гром, гул, рык. Хаос. Истошно кричат дети; вопят женщины, разбегаясь и прячась по углам; мужчины на какое-то время теряют всю свою мужественность, столкнувшись с бесчеловечной мощью стихии мира сего, отданного Злу…
А через несколько мгновений все кончается. Снова тихо. Только жизнь уже совсем не та, что прежде. И подчас — все, все приходится начинать сначала.
Грохот выбитой дощатой двери.
— Господи, что это?
— ФБР!
— Не двигаться! Всем стоять!
— Мама! Мамочка!
— У нас ордер на обыск!
— Лечь! На пол, живо! На пол!
— А-а!! Не стреляйте!
— Кому сказано!
— Где Верной?
— Где оружие?
— Уроды! Снимите ваши каски и маски, взгляните нам в глаза, если вы люди!
— Руки за голову!
— Где Верной Уоррен, известный как Вер-нон Эфесянин?
— И воздастся нам по грехам нашим…
— Трое — туда. Осмотрите мастерские. Все здесь переверните вверх дном! Оружие должно быть!
И внезапно безумие заканчивается. Стихия отгрохотала. Невообразимо тяжкие, скрытые в бездне пласты, составляющие твердь земли, твердь юдоли грехов и скорбей, приняли новое положение и опять спокойны. Надолго ли?
Для Молдера тишина настала чуть раньше, чем для остальных.
Первая дверь лишь чуть отвлекла его. Он еще бежал вместе со всеми, еще участвовал в общем действии, для кого-то, быть может, похожим на разгул стихии, на бешеный бег прорвавшей плотину реки или грохочущий сель — но для него бывшим только очередным эпизодом обычной работы. Но, увидев семь звезд, полукругом нарисованных на двери над красиво выведенной надписью «Но узрите меня теперь, ибо я жив во веки веков», он замедлил шаги. Что-то заставило его это сделать. Что-то прозвучало в его мозгу, словно где-то далеко-далеко, за порогом слышимости, лопнула басовая струна или ударил колокол.
Двое оперативников с автоматами, в бронежилетах, глубоких касках и очках на поллица, делавших их похожими то ли на марсиан, то ли на роящихся тяжело вооруженных насекомых, оглушительно топоча по доскам пола, пробежали дальше по узкому коридору. Молдер остановился и, почему-то помедлив мгновение, нерешительно глянул в сторону.
Туда тоже уходил короткий, сейчас совсем безлюдный коридор; стихия, бывшая работой Молдера, выдула из него всех, разметала их по более темным и укромных углам многочисленных помещений обширного и довольно ветхого строения, известного как Эпсонский Дворец Семи Звезд. А в конце этого коридора светилась другая дверь.
Нет, то не было ни магией, ни галлюцинацией. Дверь светилась обычным дневным светом, она вела наружу.
— Кто-то, похоже, предупредил Вернона. Его нигде нет.
— Наблюдатели утверждают, что он не покидал территории Дворца.
— Мы все осмотрели, его нигде нет.
— И оружия нет.
— Дьявол, они успели его где-то припрятать. Простучите полы, здесь могут быть тайные погреба и люки.
— Молдер… Молдер! Что с тобой? Молдер не слышал. Даже голос Скалли не заставил его очнуться.
Потому что он когда-то уже видел эту дверь. Он знал, куда она ведет. Он открывал эту дверь не раз, и не раз закрывал.
Это было сродни безумию. Оно накатило внезапно, как землетрясение. Как группа захвата.
— Молдер, стой. Куда ты?
Он, словно лунатик, двинулся к стеклянной двери, забранной простой, но явно не новой, быть может, еще прошлого века узорной решеткой. Здесь все было таким древним, таким ветхим…
Дверь выходила на зады Дворца, прямо в поле. Американское поле, поросшее высокой, жухлой травой, окантованное вдали купами еще хранящих остатки листвы деревьев… А за деревьями, далеко на востоке, в стороне Чаттануги, в сером утреннем свете угадывались отроги Аппалачских гор.
Только легшая ему на плечо рука Скалли заставила его очнуться.
— Что?
— Куда ты?
Не отвечая, он снова шагнул вперед. В поле.
Тяжелые осенние облака, словно вторые, главные горы, куда более высокие, нежели земные Аппалачи, громоздились над улетающим в бесконечность горизонтом. Горестная, всполошенная суета и всхлипы захваченного государственной стихией Дворца сразу остались позади, далеко. Сухие метелки желтой травы хлестнули Молдера по коленям.
— Молдер, наблюдатели доложили, что здесь, кроме внутреннего двора и пристроек, нет больше никаких убежищ!
Еще шаг, и трава сухо потрескивает, расступаясь. Шумит, словно бы шипит ветер, путаясь в высокой траве. Шипит.
Как и тогда…
Когда?
Да что со мной такое, подумал Молдер, с трудом отводя взгляд от деревьев.
Как они выросли…
— Ты кого-то заметил? — уже с легкой тревогой спросила Скалли, догоняя его.
Молдер сделал еще шаг. И еще. Он не смог бы объяснить, куда и почему идет. Что-то вело его, некое знание, необъяснимое, как инстинкт…
Но что такое инстинкт, как не лежащая вне сознания память миллионов сменивших друг друга поколений?
Никто не знает.
Он едва не оступился, споткнувшись о невидимую в траве кочку.
Потом стали слышны голоса.
В поле не видно было ни души, и ветер шипел и скулил в беспросветном одиночестве — но, словно бы из-под земли, глухо и немного вразнобой доносилось невесть откуда:
— Всякою молитвою и прошением молитесь во всякое время духом, и старайтесь о сем самом со всяким постоянством и молением о всех святых и о мне, дабы мне было слово — устами моими открыто с дерзновением возвещать тайну благовествования, для которого я исполняю посольство в узах, дабы я смело проповедовал, как мне должно…
Послание к Эфесянам, мгновенно напрягшись, поняла Скалли. Эфесянам… Верной Эфесянин.
— Я тот, кто жил и был мертв потом. Но узрите меня теперь, ибо я жив во веки веков…
Ее рука дернулась к кобуре.
Мужской и несколько женских голосов действительно доносились из-под земли.
Двигаясь мягко и совершенно беззвучно, явно сбросив свое странное оцепенение, Молдер нагнулся и левой рукой повел по траве. Среди тесно сбитых стеблей, переплетенных осенними ветрами, открылась часть дощатой крышки старого схрона.
Пистолет будто сам прыгнул Молдеру в правую руку. Он коротко обернулся на Скалли — та четко, собранно замерла чуть поодаль, держа свой; пистолет обеими руками и целясь чуть ниже крышки, точно отдавая себе отчет, что если придется стрелять — то туда, вниз, уже после того, как Молдер эту крышку откинет.
Молдер откинул крышку.
Безрадостный свет хмурого утра выхватил из кромешной тьмы схрона лицо мужчины, спокойно смотревшего вверх так, будто он был давно готов к этому внезапному появлению, и несколько женских — поближе к мужчине, подальше… У всех в руках были пластмассовые стаканчики с какой-то розовой жидкостью. Молдер буквально рухнул вниз.
— ФБР!
Женщина, сидевшая рядом с мужчиной, торопливо поднесла свой стаканчик к губам, и Молдер лишь каким-то чудом ухитрился в последнее мгновение выбить его из тонких пальцев с коротко остриженными, безо всякого маникюра ногтями. Алая струя выплеснулась в темную глубину схрона. Женщина плюнула Молдеру в лицо.
— Все в порядке, — тихо, успокаивающе произнес мужчина и легким движением ладони погладил женщину по щеке.
Какое право он имеет прикасаться к ней, мелькнуло в голове у Молдера. Пистолет в его правой руке дрогнул. Мужчина смотрел на Молдера чуть презрительно, но понимающе, словно читал его мысли и знал все, что делается у Молдера в душе, и это ему не более чем забавно. И женщина смотрела на Молдера.
Она тоже словно бы светилась.
И в этом тоже не было ни мистики, ни бреда. Просто женщина была знакома Молдеру так же, как та стеклянная дверь, сквозь которую федеральный агент, казалось, когда-то в незапамятные времена, быть может, в раннем детстве, проходил множество, множество раз. Множество раз поворачивал ладонью медную, удобно изогнутую рукоятку, вслушивался в родной скрип петель. Так же знакома. Ее черные волосы, ее большие глаза, навсегда ставшие печальными от нескончаемой и уже привычной душевной боли…
Скалли крикнула сверху:
— Что там, Молдер?
И в последний миг перед тем, как этот простой оклик сдул наваждение из его сознания, словно пух с одуванчика, Молдер понял, что и женщина его знает.
Только не знает об этом.

Федеральный пункт управления местными операциями Чаттануга, Теннесси 9:25
Совещание проходило нервно и немного бестолково. Неприязнь двух служб, участвовавших в утреннем действе, в случаях успеха всегда ощутимо пригасавшая, теперь, после полученной пощечины, снова брала свое. Через каких-то десять минут после начала обсуждения операции Скиннер и весьма интеллектуального вида хлыщ, представлявший руководство Бюро штата, уже глядели друг на друга, как голодные волки из разных стай.
Только вот ни тот, ни другой оленя задрать сегодня не сумел.
— Теннессийское Бюро по контролю за распространением алкоголя, табака и огнестрельного оружия приняло этот звонок пятого апреля, в два тридцать, — взял слово раздраженный Скиннер, и лысина его, раскачиваясь из стороны сторону в такт резко бросаемым фразам, замигала бликом от бившего в окно солнца, точно мигалка полицейской машины. — Он поступил, как удалось установить, непосредственно из так называемого Дворца Семи Звезд в Эпсоне.
Хлыщ сморщился, словно глотнул хинина.
— Включите запись, — велел Скиннер. Скалли машинально перевела взгляд с начальника на магнитофон, катушки которого покорно завертелись. Неистребимая, инстинктивная привычка смотреть туда, откуда слышится голос — будто магнитофон тоже собеседник…
Она перевела взгляд на Молдера.
Молдер с отсутствующим видом смотрел в окно. За окном ничего не было видно, кроме осеннего, ветреного неба; но небо было тем же, что и над полем, по которому он шел, повинуясь непонятному зову, каких-то два часа назад.
Скалли чуть качнула головой и стала смотреть на хлыща. Тот кусал губы.
Раздавшийся из динамиков магнитофона голос показался ей странным. Он был низким, чуть хрипловатым — голос пожилого, всю свою жизнь много курившего и пившего мужчины, который резко, с отвращением выплевывал слова; но чудилось в этой манере нечто нарочитое, словно бы говорил притворившийся взрослым ребенок.
— У меня мало времени, — сообщил магнитофон. — Поэтому не буду много болтать. Я не понимаю, зачем я вообще звоню. Может, из ревности. Слишком уж это все нравится Мелиссе, слишком уж она склонна прощать Вернона. Что бы он ни сказал. Что бы ни сотворил. У него и правда много хороших мыслей. Много. Я с ним почти во всем согласен. Но в последнее время он такое вытворяет… И с кем! С детьми!
Скалли слышала эту запись две недели назад, но, как и в первый раз, снова вздрогнула, когда магнитофон выхаркнул последние слова. В голосе звучало такое отвращение, такое негодование… Трудно было поверить, что неизвестный и впрямь говорит лишь из ревности, или под влиянием какого-либо минутного порыва.
— Я вам точно говорю — это плохо! Это очень плохо! Человеку можно много, даже когда он уверен в своей правоте. Хотя, по-моему, уверенность в своей правоте должна делать человека еще более осторожным. Еще более готовым принять, что он ошибается. Но Вернон никогда не ошибается. То есть это он уверен, что никогда не ошибается. И потому уверен, что ему можно не просто многое — но все. Все. А этого нельзя. Детей мучить нельзя!! Нельзя!!!
— Мы поняли, сэр, поняли, не волнуйтесь так, — раздался голос оператора, принявшего звонок. — Расскажите все толком, по порядку. Как вас зовут?
— Какая разница, Господи! Зовите меня Сидни. Не во мне дело. Дело в Верноне. Он бьет этих детей. И приговаривает из Писания: кто растит ребенка без розги, тот портит его… Но мне кажется, ему это просто нравится. Раньше было не так, но он входит во вкус. Это очень плохо! А знали бы вы, сколько у него оружия. Господом Богом нашим клянусь, с этим оружием можно армию Ким Ир Сена победить!
Странный пример, подумала Скалли. В первый раз, потрясенная общим содержанием сообщения, она не обратила внимания на эти слова. А жаль. Может быть, оговорка Сидни помогла бы вычислить его. Почему он не назвал, например, Вьетнам? Или что-то еще более современное? Вспомнил именно войну едва ли не полувековой давности… Старик, зациклившийся на эпохе начала пятидесятых? Воевал там? Покалечился, быть может? Это же нитка, почему никто не ухватился за нее? Или хватались, да она рвалась?
Скалли покосилась на Молдера. Но Молдер так и смотрел в окно, подперев подбородок переплетенными пальцами, и глаза его были неподвижны и пусты. Казалось, он вообще не слушает.
Как оказалось впоследствии, это было совсем не так.
— Не могу больше говорить! — всполо-шенно раздалось из динамиков. #— Бог ты мой!
Щелчок.
По знаку хлыща из Бюро штата прослушивание остановили. Скиннер недовольно проследил, как это происходит, но смолчал. Ничего не поделаешь: хлыщ ухитрился подать знак на мгновение раньше, чем это хотел сделать сам Скиннер.
— Звонок поступил около полугода назад, — сказал хлыщ, закрепляя успех. — С тех пор Дворец Семи Звезд был взят под наблюдение, и начато следствие по делу Вернона Эфесянина. — Скалли не без злорадства отметила, что он запнулся, с некоторым опозданием сообразив, что взял слово не слишком-то вовремя; именно ему теперь говорить о дальнейшем. — К сожалению, никаких реальных фактов выявить не удалось. Вчера, однако, прокурор штата подписал ордер на обыск Дворца. Поэтому был предпринят утренний рейд. Поскольку приходилось считаться с возможностью наличия у прихожан Дворца оружия, рейд решено было сделать силовым…
Только людей насмешили, подумала Скалли.
— Ваши наблюдатели сработали из рук вон плохо, — с мрачным видом позволил себе маленькое удовольствием Скиннер. — Один из наших, привлеченный к операции буквально в последний момент, нашел подземный бункер, о которым вы и понятия не имели.
— Бункер — это громко сказано, — скривился хлыщ. — Погреб…
— В нем поместилось семь человек.
— Да перестаньте. Все данные вполне точны — и по плану внутренних помещений Дворца, и по количеству прихожан, которых мы там застали. Опасные химикаты мы действительно обнаружили — в точности, где ожидали их обнаружить. Это вы не станете отрицать?
— Не стану, — нехотя согласился Скиннер. Скалли чуть наклонилась к напарнику.
— Откуда ты знал, что там бункер? Молдер на миг посмотрел ей в лицо и вновь уставился в окно. Скалли поразилась, какой у него растерянный, беззащитный взгляд. Лучше не спрашивать пока, подумала она. Что-то с ним опять не так. Скажет сам, когда сможет.
— Я не исключаю возможность утечки, — сказал хлыщ. — Кто-то предупредил Эфесянина. Не зря же он покинул прихожан и вместе с женами уединился в этом отдельном погребе, о котором, тут вы правы, нам не было известно до начала операции. Вынужден признать, ваш сотрудник проявил поразительные способности, — и он саркастически глянул в сторону Молдера; но тот не заметил. — По-моему, не зная о погребе заранее, просто не в силах человеческих было его обнаружить.
— Ах, вот оно что, — с издевкой и почти с удовлетворением протянул Скин-нер. В его голосе так и ощущалось предвкушение лучезарной минуты, когда он сможет потянуть хлыща в суд за клевету на своего младшего коллегу. — То есть вы намекаете, что мой человек связан с Дворцом и сообщил Эфесянину о сроках операции?
— Упаси Бог, — поднял руки хлыщ. — Я просто хотел отметить поразительные способности вашего сотрудника.
— В таком случае — благодарю.
— Не стоит.
А я еще считала нашего начальника не очень приятным типом, подумала Скалли. По сравнению с местным хлыщом он — просто образец рыцарственности и гуманизма! Присутствующие оживились, наблюдая эту маленькую дуэль. Лишь у Молдера, пока шла эта перепалка, не дрогнул ни единый мускул на лице. Скалли снова показалось, будто он где-то совсем не здесь.
— Химикаты химикатами, — проговорил Скиннер, погладив лысину, — но следы Эфе-сянин действительно замел неплохо. Оружия нет. Признаков совершения насильственных действий нет. Ос травил, или крыс — вот вам и химикаты. И все. Я думаю, адвокат Вернона будет стараться провести следствие и суд в двадцать четыре часа, и, боюсь, ему это удастся, а мы ничего не сможем противопоставить.
— Все это время мы будем продолжать поиски на территории Дворца и его угодий, — вставил хлыщ. — Возможно, там обнаружатся и еще погреба.
— Бункера, — сказал Скиннер.
— Схроны, — подсказал кто-то из агентов Бюро штата.
— Так, — проговорил Скиннер. — Оружие оружием, но теперь, раз уж мы ввязались в непосредственное соприкосновение с прихожанами и все они задержаны, надо во что бы то ни стало выявить среди них того, кто звонил. Того, кто назвал себя Сидни.
— Безусловно, — неожиданно легко согласился хлыщ. Впрочем, тут было трудно что-либо возразить.
— Если Верной и его ближайшие подручные узнают, кто дал нам наводку, то, скорее всего, мы найдем уже труп Сидни. Если вообще найдем, — Скиннер глубоко вздохнул. — Всё.
— Все свободны, — тут же проговорил хлыщ.
Шесть человек разом поднялись; в том числе и Молдер, который, как оказалось, хотя бы частью сознания присутствовал на совещании. Кто-то вполголоса заговорил о погоде; кто-то закурил. Пожалуй, теперь можно попробовать снова порасспросить Фокса, продумала Скалли. Но ей опять не удалось.
— Агенты Скалли и Молдер, — неожиданно произнес Скиннер, когда те были уже в дверях. — А вас я попрошу остаться.
Когда остальные покинули кабинет — в том числе и хлыщ, с явным сожалением оглянувшийся назад в страстном, но бесплодном желании узнать, о чем пойдет этот приватный разговор, — Скиннер присел на край стола и чуть исподлобья глянул на подчиненных. Он глядел долго.
— Вы поработаете с Верноном Уорреном по прозвищу Эфесянин, — угрюмо сказал он затем. — Пока он тут, под рукой.
— Что вы имеете в виду, сэр? — с почти издевательской вежливостью уточнила Скалли. Скиннер фыркнул.
— Сам не знаю, — честно признался он. Иногда он позволял себе сделать вид, что играет в открытую. Особенно когда и впрямь играл в открытую. Но, подумала Скалли, у него все равно остается такой вид, словно он лишь делает вид.
Потом она вспомнила хлыща. Нет, лучше уж Скиннер.
— Прощупайте Вернона на предмет его… э… паранормальных способностей.
— Сэр? — чуть подняла брови Скалли.
— Я все сказал.
— Астральное проецирование? Спириту-альный перенос?
— Можете иронизировать, агент Скалли, сколько вашей душеньке угодно. Вы получили приказ.
— Мы полагаем, — Скалли взяла себя в руки и заговорила серьезно, — что Верной просто социопат, параноик. Он прекрасно знает Библию… такая память, такое дословное знание текста, кстати, характерно для некоторых психических расстройств. И он использует это знание, чтобы подчинять людей своей воле и заставлять их делать то, что он хочет.
Она покосилась на Молдера. Молдер молчал. Это начинало раздражать Скалли.
— Верной довел до грани самоубийства шестерых женщин, — неохотно проговорил Скиннер. — Вы сами это видели. Вы сами видели, что не творилось ни малейшего принуждения. Они сами готовы были пить отраву. Поэтому-то нам нечего вменить этому ублюдку в вину… Сами. Он даже на словах ничего не велел им, только молился. Это меня крайне интересует. И тревожит, агент Скалли. Крайне тревожит.
Он помедлил.
— Неровен час, мы получим второй Джонстаун. Вторую Гайану. И тут уж не сошлешься ни на коммунистов, ни на латиноамериканские джунгли, ни на оторванность от людей… Прямо у нас перед носом. Прямо в сердце Теннесси. Чаттануга чу-чу. Поняли?
— Да, сэр, — сказала Скалли.
Молдер молчал.

Девятый полицейский участок Чаттануга, Теннесси 10:45
Там, в схроне, Молдер не успел толком разглядеть Вернона Эфесянина. Все заслонило лицо женщины, внезапной вспышкой возникшее перед ним в душном сумраке и невесть отчего опалившее ему душу. Теперь он постарался вглядеться. Верной был молод и поразительно хладнокровен. И красив. У него было лицо сильного и отнюдь не злого человека, оно могло бы быть даже симпатичным, приятным, располагающим своей спокойной уверенностью и немного стылой, но несомненной внутренней устойчивостью. Если бы не слишком прозрачные, слишком заледеневшие глаза. В них ничего нельзя было прочесть. В них не было глубины, но не было и дна. В них ничего не было.
У него глаза абсолютно безумного человека, думала Скалли, сидя рядом с Молде-ром и глядя на человека, восседавшего напротив. А, между прочим, именно безумцы часто имеют способность подчинять себе нормальных. Нормальные люди слишком часто сомневаются, а вот безумцы не сомневаются никогда и ни в чем. Особенно — в собственной правоте. Вспомнить хоть Гитлера. О, если бы можно было любого чересчур уверенного в своей правоте человека освидетельствовать, как безумца — насколько спокойнее и легче жилось бы людям на земле!
Увы…
Зато глаза пожилого и пухлощекого, отмеченного нездоровой полнотой адвоката, расположившегося рядом с Верноном, говорили слишком о многом. Они то бегали, то принимались суетливо моргать, то с вызовом вперялись в Скалли или в Молдера… Адвокат напускал на себя уверенность. А стало быть, уверен совсем не был.
— Я знал, что вы придете ко мне, — тихо и очень спокойно проговорил Верной, не ожидая вопросов. — Придете за мной. В течение многих веков я это знал. Матфей сказал мне об этом прямо.
Он чуть помедлил. Голос был хрипл ова-лым и бесстрастным — но совсем не походил на прокуренную хрипотцу Сидни. Нет, конечно, подумала Скалли, это не он. С чего бы ему самому доносить на себя? Странная мысль пришла мне в голову, однако… Откуда вдруг? Только из-за того, что некая надломленность ощущается в нем, в этом Верноне? Но, скорее всего, она мне просто мерещится. Усложняю. Он фанатик, какие надломы. Достоевщины тут и в помине нет.
— Узрите: Сатана заключит в узилище некоторых из вас, и бесы его станут пытать вас, и мучить, и проверять крепость вашей веры в течение десяти дней, — Верной чуть улыбнулся. — Будьте верны, и после смерти вас увенчают короною жизни вечной, истинной…
— По-моему, это написано над вратами храма в Смирне, — наконец-то подал голос Молдер. — А ваша церковь — это что-то вроде храма Воскресения в Эфесе, я это понимаю так…
— Моя церковь называется церковью Семи Звезд, — снисходительно ответил Вер-нон. — Она объединяет все семь церквей, получавших откровения. Никто из моих прихожан не имеет ни малейшего отношения к Эфесской церкви Воскресения.
— А вы?
Адвокат заморгал и заерзал.
— Я — другое дело. Я присутствовал, когда Иоанн Богослов принес людям послание Апокалипсиса.
Это не допрос, а коллективный бред, подумала Скалли. Если так пойдет, мы будем беседовать часами. А часы идут, часы дороги. Может, он просто выгадывает время?
— Послушайте, мистер Уоррен, — решительно сказала она, пытаясь взять ситуацию под контроль. Не вовремя на Молдера накатил период задумчивости, ох, не вовремя он снова стал рохлей… Не вовремя… Долго это будет продолжаться, интересно? — Если бы, например, Сидни на поверку оказался неверующим, был бы он увенчан в конце концов короной жизни? Ведь он все же был вашим прихожанином?
— Это провокационный вопрос, — тут же сказал адвокат. — Верной, можете не отвечать. Среди прихожан Дворца Семи Звезд нет ни одного человека по имени Сидни.
Верной опять улыбнулся уголками губ.
— Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, — без запинки начал он снова цитировать свое, видимо, любимое и коронное «Послание к Эфесянам», — против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных. Для сего примите всеоружие Божие, дабы вы могли противостоять в день злый и, все преодолевши, устоять.
Он умолк. И что, интересно, он хотел этим сказать, растерянно подумала Скалли. Это ответ? Или это уклонение от ответа? Может, он просто издевается над нами, и никакой он не безумец, а просто наглец?
Молдер молчал.
— Спрашивайте по существу, — сказал адвокат и нервно облизнул губы.
Верной остановил его покровительственным мановением левой длани.
— Я не понимаю вас и не хочу понимать, — почти задушевно сказал он, — но я знаю одно. Нет у вас веры даже и с горчичное зерно. Нет. Ни во что вы не верите. Вам наплевать, кто я такой — Джим Джонс или Дэвид Кареш. Вы не понимаете меня и не слышите меня. Сказано: имеющие глаза да увидят, имеющие уши да услышат — но вы слепы и глухи. Мне и не нужно, чтобы вы меня понимали, чтобы верили мне или чтобы я вам нравился. Это ваше дело, ваши проблемы. Это ваша беда — не видеть и не слышать. Я хочу только, чтобы вы на минутку отринули суету, забыли о вашем нелепом греховном расследовании и ради спасения собственных же душ задумались вот о чем. Настанет день, день гнева Его, и могучие люди Господа сокрушат вас. Чем бы вы ни занимались. Каких бы чинов не достигли. Какие бы успехи на поприще вашем не мерещились вам и не сбивали вас с пути. Все — — суета. Не уверовавший в меня будет ввергнут в озеро огненное и серное. Будь то вы, миссис, — он с неожиданной галантностью чуть склонил голову в сторону Скалли, — или вы, агент Молдер, — он перевел взгляд на Молдера и несколько мгновений пристально его разглядывал, впившись пронзительным взглядом ему в лицо, а потом с каким-то непонятным облегчением откинулся на спинку стула, — или хоть этот ваш Сидни, или президент Соединенных Штатов. Все будут сокрушены, если не уверуют. Сам Господь не станет марать рук о тех, кто лишен веры. Это сделают могучие люди Его. Так сказано в откровениях, и так будет. Лишь те, кто уверовал, спасутся. Господь сам охранит их души от зла. Лишь тот, кто уверует в меня, обретет жЪинь вечную, сладостную и наилучшую.
Он замолчал. Адвокат торопливо шевельнулся и проговорил:
— Моему подзащитному пора принимать пищу. Если этот бессмысленный допрос будет продолжен, я обращусь к прокурору штата с жалобой о том, что вы пытаете подследственных голодом.
В одном он прав, думала Скалли, мрачно глядя в спины выходящим. Допрос действительно бессмысленный. Или, как это… воистину бессмысленный. Нам с этим человеком не о чем говорить. Направить его на психиатрическую экспертизу, что ли? Но если его признают вменяемым, будет такой скандал… Нас просто смешают с грязью. А Скиннер добьет.
Молдер молчал.
— Последняя информация поступила чуть позже десяти, — проговорила Скалли, с некоторым усилием заставив себя обратиться к напарнику, как ни в чем не бывало. — На указанное время поиски так ни к чему и не привели.
Молдер чуть кивнул, с отсутствующим видом глядя на нее.
Ей захотелось дать ему оплеуху. Чтобы хоть как-то расшевелить…
— Прихожан Дворца будут выпускать. Территория остается под контролем, но предъявить нам пока нечего, и дело разваливается. Ты меня слушаешь?
— Конечно.
Скалли хмыкнула.
— Время летит, Молдер, — сварливо проговорила она. — Время летит. Пока у нас еще остается эта возможность, надо допросить хотя бы тех женщин, что находились в бункере с Верноном… Но, честно говоря, моя оценка — у нас еще двенадцать часов огня и серы, а потом — тишина. И про Сидни мы ничего не узнаем.
Молдер, опять ни слова не говоря, взял со стола пачку сделанных в управлении шерифа стандартных фотографий задержанных и принялся их перебирать. Скалли, потихоньку закипая, ждала. Наконец Молдер выбрал.
— Давай начнем вот с этой, — негромко предложил, почти попросил он, небрежно бросая пачку обратно на стол и протягивая Скалли фотографию женщины, из рук которой он выбил пластмассовый стаканчик с розовой отравой.
Скалли помедлила, вглядываясь в лицо на фотографии. Красивая… Но очень несчастная, похоже. Впрочем, если жить с безумцем — кто будет счастлив?
Потом она снова подняла взгляд на Молдера и сказала:
— Давай.

11:52
Она старалась держаться очень независимо. Положила ногу на ногу. Небрежно закурила, глядя чуть ли не в потолок. Скалли молчала — если уж Молдер предложил побеседовать с этой женщиной в первую очередь, пусть он и беседует, в конце концов. Чем-то же он руководствовался?
Молдер просто смотрел женщине в лицо.
А женщина старалась не смотреть на Молдера. Куда угодно — в потолок, в стену, на Скалли; только не на него. Они прежде встречались, быть может, с недоумением подумала Скалли. Да нет, не похоже…
Молчать дольше было невозможно.
— Вы имеете право не отвечать ни на какие вопросы в отсутствии адвоката, — механически предупредил Скалли. — Вы отдаете себе в этом отчет?
— Пустяки, — ответила женщина.
— Как вас зовут?
— Мелисса Рид ель.
Это имя Скалли уже где-то слышала. Но ощущение мелькнуло и пропало, нужно было тянуть допрос дальше.
— Сколько вам лет?
— Двадцать пять.
— В каких отношениях вы находитесь с Верноном Уорреном по прозвищу Эфесянин?
— Я его жена. Как и другие его жены, я имею право тоже называться этим прозвищем.
Скалли чуть качнула головой, и в этот момент Молдер наконец разродился вопросом:
— Откуда вы родом?
Женщина запнулась. В ее глазах появилась растерянность, потом какое-то напряжение, будто она силилась что-то вспомнить и не могла. Она перевела на Молдера взгляд и тихо сказала:
— Не знаю.
Молдер чуть кивнул — словно бы именно этого ответа он и ждал. Играет в полную осведомленность, что ли, подумала Скалли с неудовольствием. Зачем? И тут она вспомнила, почему имя женщины показалось ей знакомым. О ней упоминал загадочный Сидни. Мол, только из ревности к ней, в силу ее беззаветной преданности Вернону он решился позвонить… М-да. Чем бы ни руководствовался Молдер, похоже, выбор он сделал правильный. Перспективный, во всяком случае. Опять какая-то фантастическая проницательность, уже во второй раз за сегодняшний день… а до исхода дня еще далеко. М-да. Вот так Фокс.
— В таком случае где живет ваша семья? — спросила Скалли.
Мелисса гордо выпрямила спину.
— Моя истинная семья — во Дворце. Скалли опять чуть качнула головой. Ее всегда раздражали фанатики.
— Давно вы живете во Дворце? — спросила она, когда поняла, что Молдер снова умолк на неопределенное время.
— Год.
— Сколько же времени вы замужем за мистером Уорреном?
— Год.
Скалли вздохнула.
— Мелисса, а вас не беспокоит тот факт, что у мистера Уоррена, помимо вас, в данное время есть и другие жены?
— Настанет великий день, и семь женщин будут принадлежать одному мужчине, говоря: мы сами будем добывать себе пропитание, мы сами сошьем себе одежды, только позволь нам называть тебя своим мужем, дабы воцарилось единство откровений.
Конечно, подумала Скалли. Еще одна сумасшедшая. Все-таки это наверняка тоталитарная секта. Но их придется отпускать, потому что мы не можем обнаружить ни малейших признаков насилия. Как глупо! Интересно, почему всего лишь семь, а не, например, семьдесят семь. Глядя на этого Вернона, легко представить, что он управится и семьюдесятью семью. И тут же она поняла: по числу звезд. Дворец Семи Звезд, семи церквей, получивших какие-то там откровения.
— Не очень симпатичная у вас вера, Мелисса, — проговорила Скалли. — Если бы у моего мужа было столько детей от разных женщин, мне, признаться, было бы не по себе… Честно говоря, мне было бы просто-напросто весьма затруднительно ложиться с ним в постель.
Мелисса глянула на нее с жалостью и презрением, свысока.
— Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит? Вы собственница. Вы бы даже на солнечном луче, который на вас падает, написали «Частное владение. Без юридически оформленного разрешения не входить». Слава Господу, ваша наука еще не изобрела средств делить солнечный свет на индивидуальные ломти. Весь ваш мир основан на собственности. Мы не принимаем вашего мира, мы ушли от него и вам нас не вернуть. Если вы попытаетесь это сделать, мы уйдем еще дальше.
— Выпив яд? — спросил Молдер.
Мелисса, сразу утратив высокомерие, снова глянула на него — и снова как-то нерешительно, почти смущенно. Странно, я для нее, в сущности, не человек. Заводная игрушка властей. А вот Молдер — нет.-Что-то тут…
— Я та, кто жила и была мертва потом. Но узрите меня теперь, ибо я жива во веки веков, — проговорила она. Теперь в ее грло-се не было высокомерия и непреклонной, фанатичной убежденности. Она произнесла это почти задушевно. Она словно бы пыталась мягко убедить Молдера в своей правоте, уговорить его. Интересно, подумала Скалли. Очень интересно. Как только закончится допрос, я начну новый. И уж проведу его не так. Пожестче. Фокс не отмолчится.
— У вас есть ребенок от мистера Уоррена? — спросила Скалли.
Мелисса отрешенно и мечтательно улыбнулась; глаза ее чуть затуманились. Даже странно было увидеть мягкую, по-детски светлую улыбку на ее изглоданном непонятным отчаянием лице.
— Когда-нибудь будет, — тихо проговорила она. — Надо подождать. Господь еще не подал Вернону знака, что пора дать новое тело душе, которой подошла пора воплотиться вновь.
Силы небесные, с негодованием подумала Скалли, как этот подонок, этот кобель поганый задурил ей голову. И не ей одной, разумеется. Несчастная дура. Дуры. Будь я на месте кого-либо из них, этот Верной уже давал бы показания в суде. Я бы его упекла надолго.
Мелисса снизошла до объяснений.
— Его дети — и настоящие, и приемные — главное сокровище Дворца. Ибо они суть вместилища избранных Господом душ.
— Мелисса, — тихо сказал Молдер, — кто такой Сидни?
Ага, с удовлетворением отметила Скалли. Он тоже сообразил.
На лице женщины отразилось искреннее недоумение.
— Я не знаю никакого Сидни.
— Может быть, — мягко, на настойчиво продолжил Молдер, — это прозвище кого-либо из прихожан? А на самом зовут его совсем иначе?
Мелисса только поджала плечами.
Странно, подумала Скалли. Готова поклясться, что она не врет. Но сам Сидни ее, несомненно, знает, и знает хорошо, и он, конечно, из прихожан. Странно. Она повернулась к Молдеру, желая обратить его внимание на это обстоятельство, но он, впервые с той секунды, когда спас Мелиссу от яда, проявил нешуточную активность:
— У нас есть сведения, что именно мистер Уоррен, и именно во Дворце, ведет себя подчас не вполне корректно по отношению к этим самым главным сокровищам. У нас есть сведения, что во Дворце имели место случаи жестокого обращения с детьми — и виновником является именно ваш муж.
Странной была его интонация, когда Ън заканчивал эту фразу. Какая-то очень личная. Нерабочая. Он произнес слова «ваш муж», словно не мог поверить в то, что Мелисса — фактическая жена Уоррена. Или словно это его крайне раздражало. Да он что это, влюбился в нее, что ли, изумленно подумала Скалли. Благородный Призрак поражен стрелою Амура в пятку… Только этого не хватало!
Она была так изумлена и встревожена, что пропустила миг, когда лицо Мелиссы начало меняться. Вначале оно застыло, словно женщине неожиданно пришло в голову нечто чрезвычайно важное. Потом Мелисса ссутулилась, сощурила глаза, нелепо и очень уродливо оттопырила губы — и превратилась во что-то вроде нахохленного, сварливого старика.
— Слушайте, — сказала она совершенно иным голосом, низким, хрипловатым и скорее мужским, нежели женским. — Что вы к ней прицепились? Вы хоть что-нибудь соображаете, или у вас у обоих пустые тыквы на плечах? Как девчонка может доносить на обожаемого человека? Она за него всю кровь по капле отдаст — а вы требуете каких-то дурацких показаний.
Скалли похолодела.
Это был тот самый голос, который звучал утром из динамиков магнитофона. Это был голос Сидни.
— Я сам, — продолжала Мелисса, потрясая в воздухе рукою с собранными в щепоть пальцами. — Я видел кое-что. Хотя… Это ведь не обязательно преступление, правда? Это могло иметь причины. Скажем, мальчонка набедокурил… или просто попался под горячую руку. Я хочу сказать, это могло быть не преднамеренно. Не нарочно. Не потому, что он считал, будто так и полагается.
— Мелисса… — тихо позвала Скалли. Старикашка сморщился еще пуще.
— Какая Мелисса? При чем тут Мелисса?
— Сидни, — проговорил Молдер.
— Ну, конечно!
Вот это да, подумала Скалли.
— Охарактеризуйте виденное поподробнее, — сказала она. Старикашка бросил на нее насупленный взгляд.
— Ха! — сказал он. — Ну и язык! Вы что, подручные сенатора Маккарти? Я в комиссии по искоренению антиамериканской деятельности?
Скалли, вырвав из блокнота листок бумаги, быстро написала на нем: «Раздвоение личности» и подвинула листок к Молдеру. Тот скосил на него глаза и снова вскинул их на Мелиссу.
— Скажите мне вот что, Сидни, — попросил он. — Кто сейчас президент Соединенных Штатов?
Старикашка презрительно скривился и покрутил пальцем у своего виска.
— Вы, видать, не в своем уме! — сварливо сказал он. — Что за дурацкий вопрос? Гарри Трумэн, разумеется! Но его-то вы, я надеюсь, не станете обвинять в избиении детей? Вроде как Ирода!
Он трескуче рассмеялся.
— Нет, не станем, конечно, — ответил Молдер примирительно, тоже что-то торопливо нацарапал на листке и затем передвинул его поближе к Скалли. Та прочла: «Прошлые жизни».
Вот и Молдер свихнулся вслед за ними всеми, подумала она с тоской.
— Ничего я вам сегодня не скажу, — проговорил старикашка. — Нет у меня уверенности в том, что я делаю правое дело. Ненавижу насилие, потому меня и гоняют на допросы каждый Божий день… Но это же совсем другое! Атомными бомбами Верной, по крайней мере, не кидается.
Мелисса вдруг снова сделалась Мелиссой. Лицо ее обрело прежние черты, морщины разгладились. Опустились руки. Она выглядела очень растерянной.
— Опять, да? — тихонько и чуть смущенно сказала она.
— Что опять, Мелисса? — спросил Молдер.
— Не знаю… Словно бы потеряла сознание на секунду.
— У вас так часто бывает?
— Нет… Два раза в месяц, иногда три…
— Вы обращались к врачу? — спросила Скалли.
Мелисса повернулась к ней, и голос ее, и взгляд снова стали надменными и презрительными. Она разительно менялась, когда ей приходилось отвечать не Молдеру, а Скалли, но в чем тут было дело — Скалли никак не могла понять.
— Зачем врачи тем, чья душа чиста?
— Что правда, то правда, — устало проговорила Скалли.
Когда Мелиссу увели, напарники некоторое время молчали. Скалли выжидательно и вполне красноречиво мерила Молдера взглядом: ну, мол, давай, выкладывай. Молдер размышлял, время от времени покусывая губы.
Скалли не выдержала первой.
— Что за дикая идея о прошлых жизнях? Реинкарнации, метемпсихоз… Вот уж правда, что психоз, то психоз! И всего лишь из-за того, что она помянула недоброй памяти сенатора Маккарти да ляпнула чушь о президентстве Трумэна…
— Не только, Дэйна, не только. Вспомни ее… его слова по телефону. Корея.
Точно, подумала Скалли. Вот тебе,и ниточка. Вот тебе и старик, зациклившийся на эпохе начала пятидесятых.
— Да и вообще… — как-то очень неуверенно и потому совершенно неубедительно начал Молдер и сразу осекся. — Знаешь что? Поехали к Скиннеру.

Федеральный пункт управления местными операциями 14:40
Скиннер потер лысину.
— У нас осталось девятнадцать часов, чтобы найти хоть что-нибудь, — безо всякой надежды в голосе произнес он.
— Что значит «хоть что-нибудь»? — горячо проговорил Молдер. — Мы нашли Сидни! Это главное сейчас. Анализ фонограмм показал, что голос Мелиссы в состоянии «Сидни» идентичен голосу на записи. Теперь Сидни ничто не угрожает со стороны Уоррена.
— Весьма странная ситуация, агент Молдер. И, даже если и так — ведь Мелисса не хочет сотрудничать с нами.
— Неправда! — в запальчивости почти крикнул Молдер. Скалли с удовлетворением отметила, что и он тоже вышел из неприятного ей состояния «рохли». Может, у Призрака тоже раздвоение личности, с иронией подумала она. Легенькое такое…
— Одна из ее личностей хочет сотрудничать с нами! Очень хочет! Но мы не внушаем ей доверия, вероятно… а времени, чтобы добиться этого доверия, нет — эта личность сразу ускользает. Нам нужен психологический катализатор.
Скиннер, сидевший на краю стола, глянул на него исподлобья тяжелым взглядом.
— Что вы имеете в виду, агент Молдер?
— Я предлагаю отвезти Мелиссу обратно во Дворец.
— Это рискованно. Она может попытаться бежать. Или спрятаться в каком-либо еще не обнаруженном нами схроне.
— Зачем? Ее и так отпустят утром, и она прекрасно это знает. Без ее помощи мы ничего не найдем. Может быть, попав в непринужденную, привычную обстановку, видя наше отношение к ней, она как-то разговорится… ну, одна из ее личностей разговорится.
— А что с Уорреном?
— Вы о паранормальных способностях? — уточнила Скалли.
— Разумеется, агент Скалли, разумеется, — язвительно подтвердил Скиннер.
— У его адвоката явно очень мощные паранормальные способности, — ответила Скалли с предельно серьезным видом. — Он постоянно внушал мне почти непреодолимое желание придушить его на месте.
На костистом лице начальника проступило нечто слегка напоминающее улыбку. Так мог бы улыбаться счетчик Гейгера.
Регистрируя повышенный радиационный фон.
— Что вы думаете относительно предложения агента Молдера, агент Скалли? — спросил Скиннер, аннулировав свою страшненькую улыбку.
— Случаи раздвоения личности, или, тем более, расщепления на большее, чем два, число элементов, чрезвычайно редки, — начала Скалли, стараясь говорить как можно спокойнее и рассудительнее. — Многие психологи вообще до сих пор не верят в данный феномен. Но я считаю, он существует. И ничего принципиально невозможного в том, что именно с таким феноменом мы столкнулись, я не вижу.
— Но какое отношение это имеет к Семи Звездам? Там что, все прихожане такие, по-вашему?
— Не похоже, — ответила Скалли. — Во всяком случае, в беседах с другими мы не заметили ничего, подобного тому, что произошло на наших глазах с Мелиссой Ридель. С другой стороны, если бы по чистой случайности это не произошло у нас на глазах, мы и о раздвоении личности Мелиссы ничего бы не знали, и, вероятнее всего, не узнали бы никогда.
— Не согласен, — проговорил Молдер. — Это была не случайность. Сидни звонил нам полгода назад, когда Мелисса, по всей видимости, столкнулась с каким-то потрясшим ее фактом жестокого обращения с ребенком. И теперь, стоило нам заговорить о нарушениях прав детей во Дворце, Сидни оттеснил исходную личность Мелиссы и взял контроль. То есть, надо полагать, переходы из состояния в состояние вызываются психосоциальными стрессами или их ассоциативными аналогами, причем строго определенными. Интересно, что Мелисса, когда Сидни ушел, и понятия не имела, что с ней происходило. Такие обмороки, сказала она, у нее бывают каждый месяц, и не единожды. Сидни же, со своей стороны, о Мелиссе прекрасно осведомлен, и говорит о ней, как о постороннем человеке, но вполне со знанием дела. Он старше ее возрастом, он наблюдает за ней. Она — младше, и знает только себя.
Скиннер потер лысину.
— Вас это убеждает, агент Скалли? — спросил он.
Скалли чуть помедлила. Ей не хотелось обижать Молдера, и не хотелось открыто говорить о несогласии с ним при Скинне-ре; их разногласия — это их личное дело, перед начальством они должны быть единой командой. И, к тому же, что-то в идее Молдера было… тем более, что сегодня он явно в ударе.
Непонятно только, что его так подстегнуло.
Но и согласиться с ним безоговорочно она не могла. Лгать, даже ради напарника, это не для нее.
— Я не исключаю, — осторожно сформулировала Скалли наконец, — что в данном случае мы имеем дело с расщеплением личности, и в то же время не могу этого утверждать сколько-нибудь доказательно. При сложившихся обстоятельствах явно необходимы дальнейшие исследования.
— И их, конечно, надлежит проводить не у нас, а в непринужденной, привычной для Мелиссы обстановке, во Дворце Семи Звезд? — с иронией договорил за нее Скин-нер то, что она не решилась сказать сама.
Скалли опять помедлила, а потом, чуть встряхнув головой, твердо сказала: -Да.
— Но если у нее действительно с головой не в порядке, какой нам прок от ее показаний? Ее признают невменяемой, и, что бы она ни сказала, это не будет иметь силы в суде.
— Нам нужен не только успешный процесс, — проговорил Молдер. — В первую очередь нам нужно найти оружие. А если мы его найдем, то и шансы на успех в суде повысятся. Если ее показания облегчат нам поиски, мы не будем разбираться, имеют они юридическую силу или нет. Мы просто пойдем и заберем.
— А если вы своими ненавязчивыми, дружелюбными расспросами в привычной обстановке, в той самой, между прочим, где она пыталась покончить с собой всего лишь несколько часов назад, доведете ее до какого-нибудь припадка? Нас же на всю страну ославят фашистами и гестаповцами. Вы отвечаете за нее.
— Мы отвечаем за полсотни прихожан, — парировал Молдер.
Скиннер несколько мгновений, не мигая, смотрел на него исподлобья.
— Делайте это, — сказал он, а потом встал и быстро вышел из кабинета.
Только тогда Скалли, подойдя к Молде-ру вплотную, с силой взяла его за локоть и повернула к себе.
— У тебя даже не хватило смелости сказать ему, что ты думаешь на самом деле. Не узнаю тебя, Молдер. Ты сегодня сам не свой.
Молдер беззащитно улыбнулся.
— Он бы все равно мне не поверил.
— Я тоже не верю, — негромко и словно бы чуть виновато проговорила Скалли.
— Я знаю, Дэйна. Я знаю. Спасибо, что не стала этого говорить Скиннеру.
— На что ты рассчитываешь? Молдер пожал плечами.

Дворец Семи Звезд 16:24
Сейчас Дворец был пуст и безмолвен. Нелепое, неуклюжее деревянное здание с причудливой планировкой, множеством длинных пристроек, комнат и коридоров, было когда-то, может, лет сто или даже полтораста назад обыкновенной фермой, но с тех пор обросло целой бахромой новых помещений. Они шли втроем по скрипучим, прогибающимся половицам, и в глаза бросалось это запустение — тоскливое и угрожающее; то было не запустение дома, брошенного за ненадобностью жильцами, которые переехали куда-то в поисках лучшей жизни, но след стихийного бедствия, накатившего внезапно и беспощадно, и сломавшего жизнь, ничего не дав взамен. Брошенная Библия; кукла с оторванной рукой валяется в углу; разбросанные бумаги; опрокинутый стул и осколки посуды…
Низкое солнце било сквозь небольшие оконца, и почти горизонтальные столбы наполненного пляшущими пылинками света пересекали большие, мрачные помещения, все равно остававшиеся полутемными — и они, трое, шли сквозь эти вязкие, плотные световые столбы, прорывая их своими телами: один, другой, третий, пятнадцатый…
И отчаянно скрипели половицы.
— Мелисса, — говорил Молдер. — Вам не о чем волноваться. Вы под защитой. Мы знаем, что за год вашей жизни в общине Дворца Семи Звезд у вас на глазах произошло, вероятно, немало бурных событий. Вероятно, вам неприятно и больно о них вспоминать. Может быть, вы даже боитесь о них вспоминать. Но, чтобы помочь другим прихожанам, помочь детям и помочь самой себе… Постарайтесь все-таки. Мы будем просто разговаривать, без записи, без официальных вопросов… Просто разговаривать.
Скалли молча шагала с правой стороны от Мелиссы, глубоко засунув руки в карманы плаща.
— Вот моя комната, — вместо ответа Мелисса, толкнула очередную дверь.
Они вошли и остановились на пороге.
Скромненько и со вкусом, подумала Скалли, внутренней иронией пытаясь заглушить внезапно нахлынувшую жалость к стоявшей рядом с нею женщине. Келья. Убогая келья. Но чисто, аккуратно, что да, то да. Простынки отглажены старательно, от всего сердца. И фотографий-то сколько… Вся стена в фотографиях.
Мелисса сделала шаг к этой стене.Тубы ее задрожали, и на глазах появились слезы. Не отрываясь, она смотрела на одну из фотографий.
Они были там с Верноном. Вдвоем. Они обнимали друг друга.
У них были счастливые лица. Головокружительно счастливые лица. Через плечо Мелиссы Скалли всматривалась в фотографию, и тоже не могла отвести глаз. У меня, подумала она, наверное, никогда не было такого счастливого лица. И никогда не будет.
И у Молдера.
А теперь в лицо этой женщины просто страшно заглядывать. Словно ее насквозь проел какой-то рак души. Словно невыносимая боль стала для нее будничной повседневностью.
Возможно, подумала Скалли, идеологическая необходимость мириться с многоженством любимого человека, и даже считать эту ситуацию нормальной, правильной, священной, так измотала ее? Не исключено… Но тут взгляд ее упал на другое фото — Верной Уоррен, в окружении цветника своих супруг (у четверых на руках были дети), стоял, воздев руки к небесам и явно благословляя невидимую, оставшуюся за кадром паству, а подруги его странной жизни, держась слегка позади своего кумира, внимали, очевидно млели, и лица у всех просто-таки светились благоговением и радостью. В том числе и лицо Мелиссы. Нет, подумала Скалли с неудовольствием, это положение ее, похоже, не слишком-то мучило. Возможно, даже наоборот.
— Мелисса, — тихо сказал Молдер. Та обернулась.
— Да?
— Скажите… здесь, в этой комнате… или где-то в помещениях поблизости… вы или кто-то из ваших друзей были свидетелями каких-либо актов насилия?
То, что называется психосоциальным стрессом, не заставило себя ждать. Мелисса растерянно обернулась к Молдеру, словно желая ответить, но тут ее буквально скрючило. Спина согнулась дугой, лоб пошел морщинами, пальцы правой руки собрались в щепоть, которой женщина немедленно затрясла у своего лба; миг — и перед ними снова был Сидни.
— Ну что вы пристали к ребенку! — сварливо сказал старикашка. — Не хочет она с вами разговаривать! Я ее отправил домой!
— Сидни, — как ни в чем не бывало мгновенно перестроился Молдер, — вы все можете отправиться домой, если только мы будем спокойны за ваши жизни. А для этого вы должны рассказать нам, где спрятано оружие.
И тут снова произошла некая метаморфоза — какая, агенты толком так и не поняли. Мелисса распрямилась, лицо ее разгладилось, просветлело. Успокоилась и опустилась лихорадочно трясущаяся правая рука; казалось, Мелисса вернулась — но, когда она оглянулась на агентов, каким-то шестым чувством, по глазам ли ее, по умиротворенности лица или спокойствию губ оба ощутили, что это не Мелисса.
Женщина молча прошла мимо них к двери и вышла из комнаты. Они так же молча двинулись за нею.
Они прошли несколько коридоров и миновали несколько поворотов — и вывернули к той двери, которая так решительно и так загадочно выбила Молдера из шума и сутолоки операции сегодня поутру. Простая, старая, скрипучая дверь, застекленная до половины; и снова, как и утром, у Молдера что-то дрогнуло внутри, когда его рука легла на медную, удобно изогнутую ручку, и снова он почувствовал, что когда-то уже открывал и закрывал эту дверь, открывал и закрывал много раз…
Вслед за Мелиссой, словно привязанный невидимой нитью, он спустился с крыльца, и метелки сухой, жухлой травы снова ударили его по ногам.
— Молдер, — раздался сзади встревоженный голос Скалли, и он услышал, как она торопливо догоняет его. Но не обернулся. — Молдер. Что-то не так?
Он чуть качнул головой: погоди, не мешай. Мелисса медленно, завороженно шла дальше, словно прислушиваясь к далекому, едва уловимому зову. Неотрывно глядя ей в затылок, Молдер шел следом, держась ярдах в трех позади, а еще на шаг сзади держалась Скалли, совсем перестав понимать, что происходит, и лишь — без особой, впрочем, уверенности — надеясь, что хотя бы Молдер еще соображает.
Шипел, проминая траву, ветер, словно гигантский невидимый шар катавшийся по просторному плоскому полю. Тучи громоздились И дыбились над горами, а небо в просветах было пронзительно-синим, холодным, и режущие лучи негреющего низкого солнца стреляли свирепо, как противоракетный лазер.
Мелисса остановилась.
— Оружие спрятали в погребе, который был отрыт накануне… — тихо сказала она низким, грудным голосом — несомненно, женским; но то не был ее обычный голос, голос Мелиссы Ридель. Кем она была сейчас? Невозможно угадать.
Скалли поспешно выхватила блокнот и ручку, готовясь фиксировать каждое слово. Действительно, какое им дело сейчас до того, будут эти показания иметь юридическую силу, или нет? Лишь бы слова Мелиссы не оказались просто бредом. Лишь бы то, что женщина сообщит сейчас, подтвердили затем факты.
Вот почему наблюдатели не обнаружили ничего, подумала она. Бункер был сделан лишь вчера…
— Федераты показались перед самым рассветом, — сказала Мелисса. — Вон оттуда, — и указала на особняком стоящую группу деревьев в четверти мили к северу. Даже отсюда было видно, как их ветви треплет ветер.
Карандаш замер в руке Скалли.
— Наши знали, что они превосходят нас и числом, и вооружением, и что многие из нас не доживут до рассвета. Все упорнее повторяли, что фронт Клэйтона прорван, всё смешалось…
Скалли обессиленно опустила руки.
— Мы видели уже много смертей, но привыкнуть так и не смогли. Когда твой брат или сын умирает у тебя на руках от раны в живот, умирает в муках… — она качнула головой и не стала продолжать. Молдер слушал, затаив дыхание, и Скалли почему-то показалось, что он слышит в словах этой сумасшедшей куда больше, нежели она, Скалли. — Я была сестрой милосердия, но кто бы знал, как я измучилась. Кто бы знал, как мне самой нужен хоть кто-нибудь милосердный, чтобы выплакаться у него на плече. Сюда я приехала уже не служить, а лишь только чтобы найти… его. Мужа. Я надеялась, что он уже понимает, как все стало безнадежно, и не станет отступать дальше, останется в Теннесси, дома… В Эпсон-хаусе, там, где мы… мы… — голос ее затрепетал от слез, казалось, она сейчас разрыдается и не сможет выдавить больше ни слова. Но она совладала с собой, и через полминуты закончила просто: — Где мы жили. И я его нашла.
Она умолкла, невидящими глазами глядя в даль американского поля, расстилавшегося кругом, сколько хватал глаз. Потом обернулась к Молдеру.
— Я нашла его слишком поздно, — проговорила она, глядя ему прямо в лицо. — Наши, вместо того, чтобы попытаться отступить дальше, приняли бой. Здесь. Вот здесь, — она широко повела рукой. — Женщин и раненых попрятали в погребах, и буквально у нас по головам бегали и ползали солдаты, и той армии, и этой, мы чувствовали дым выстрелов, он душил нас, мы слышали крики, то победные кличи, то предсмертные вопли… Слышали, как падают наземь убитые. Двадцать шестое ноября тысяча восемьсот шестьдесят третьего года. Это был такой мелкий, незначительный бой… о нем потом даже не писали в сводках. Но я здесь была.
Она чуть улыбнулась, продолжая глядеть на Молдера ласково и мягко.
— И вы здесь были. Я видела, как вы умерли на этом поле.
Ошеломленная Скалли переводила взгляд с Молдера на Мелиссу и обратно. Лицо Молдера было серьезным. Да что там серьезным — благоговейным и трагичным, словно ему и впрямь поведали какую-то истину. Словно он верил этой психопатке. Скалли стало обидно за напарника — едва ли не до слез. Все мужчины одинаковы, подумала она с горечью. Смазливое личико, обтянутая джинсиками ладная фигурка, голос, наполненный горестной страстью — и они развешивают уши, будто на просушку…
Трудно будет нам с ним довести это дело. Трудно.
Мелисса отвернулась от Молдера и снова стала смотреть вдаль. Туда, откуда пришли федераты. И Молдер стал смотреть туда. Теперь оттуда летел лишь пронизывающий осенний ветер.

18:10
Быстро темнело, и машина неслась по шоссе, наполненному мельтешением рубиновых габаритных огней. Мелисса, вконец, по-видимому, вымотанная произошедшей с нею на поле странной вспышкой — да и вообще всем этим сумасшедшим днем, начавшимся захватом Дворца — дремала на заднем сиденье. Скалли и Молдер не разговаривали. Скалли не знала, о чем сейчас говорить с напарником; его поведение все меньше нравилось Скалли, она его все меньше понимала. А если понимала — понимание было из того пренебрежительного регистра, в котором царили вывешенные на просушку уши. Ей было неприятно думать о напарнике так, но ничего иного не приходило на ум.
Оставив одну руку на баранке, Молдер вдруг завозился, достал из кармана трубку мобильного телефона и стал нащелкивать номер.
— Куда ты звонишь? — не выдержала Скалли.
— Хочу договориться с психотерапевтом, — ответил Молдер. — Возьмется ли… — он не договорил, услышав, как в трубке отчетливо запиликали короткие гудки.
Занято. Молдер досадливо качнул головой.
— То есть… — медленно проговорила Скалли. — Ты надеешься с помощью гипноза вызвать у нее и зафиксировать для общения какую-то одну личность, которая смогла бы ответить на наши вопросы? Грубо говоря, приковать к яви того же Сидни и спрашивать, пока он не ответит? Чтобы у него не было возможности убежать?
— Она хочет говорить! Скалли, Мелисса хочет нам помочь, но у нее не получается, и, стало быть, мы тоже должны ей помочь! Ты ведь видишь! Она перенасыщена личностями, или воплощениями, думай, как хочешь, и любое сильное переживание уводит ее туда, где это переживание ее впервые настигло. Бессмысленно спрашивать Мелиссу о насилии над детьми — об этом надо говорить с Сидни, и Сидни тут же выныривает к нам, когда мы заговариваем об этом, он хочет нам помочь, он прекрасный человек, как ты не понимаешь? Но бессмысленно спрашивать его об оружии — к нам тут же выныривает еще кто-то, времен Гражданской войны, а тогдашняя информация нам вряд ли пригодится на суде против Вернона. Значит, надо говорить с Сидни, чтобы никто больше не вторгался в разговор. Или наоборот, говорить с Мелиссой, но привести ее в настолько спокойное состояние, чтобы она не убегала и не пряталась за Сидни!
— Господи, какой бред…
— Отчего же бред?
— Молдер, не смей проделывать это с нею! Сознание и вообще вся жизнь этой бедной женщины и без того на пределе, они расколоты вдребезги. Только то, что она выдержала с Эфесянином в качестве одной из жен этого подлеца целый год, говорит о том, что ее легко обмануть, что она легко поддается самым чудовищным влияниям… Переходы из личности в личность служат для нее убежищем. Когда одна личность слишком травмирована или раздражена, Мелисса тут же спасается в другой. Если ты зафиксируешь ее в ком-то одном без возможности ускользнуть, когда это сделается для нее психологически необходимым, она может окончательно сойти с ума!
— Скалли, ну что ты говоришь? Она вовсе не ускользает, она идет навстречу. Стоит заговорить об оружии — она не спасается в личности, которая знать об оружии ничего не знает, а напротив, напролом, очертя голову идет туда, где оружие принесло ей больше всего страданий и оставило самое сильное впечатление. Всем стрессам она идет навстречу. Она героиня, Скалли, просто героиня. Она хочет помочь!
— Молдер, ты… извини… по-моему, ты к ней просто неравнодушен.
В устах Скалли это прозвучало, как ругательство.
И Молдер смолчал.
— Подумай еще об одном, — негромко добавила Скалли, так и не дождавшись ответа. — Ее внушаемость… ее привычка подчиняться… ведь что ты внушишь ей, то она тебе и ответит. Что ты захочешь услышать — то она и скажет. А ты будешь думать, что она тебе сообщает ценнейшую информацию. По-моему, она уже сейчас тебе бессознательно подыгрывает, рассказывая лишь о том, что тебе интересует и что поражает тебя более всего. А под гипнозом — она станет просто зеркалом твоих желаний…
Молдер не выдержал. Едва не выронив трубку телефона, он в сердцах ударил ладонью по баранке и почти выкрикнул:
— Но ты ведь была там, Скалли! Ты видела то же самое, что и я! Как ты не чувствуешь? Как ты не понимаешь, что все это правда? Это не расщепленное на сегменты безумие, это прошлые жизни мельтешат в ней, выпрыгивая на поверхность, к нам, всякий раз, когда ту или иную из них подцепит подходящий эмоциональный крючок! Посуди сама, откуда бы я мог знать, что посреди поля сохранился старый схрон времен войны Севера и Юга — если бы не был там полтора века назад?
— О Боже, — тихо проговорила Скалли. Помолчала. Кривовато усмехнулась. — В таком случае, почему Мелиссе ты во всем этом веришь, а Эфесянину, который рассказывает нам о своих встречах с апостолом Иоанном — нет?
Молдер тоже долго не отвечал. Снаружи совсем стемнело, и он зажег фары.
— А почему, собственно, ты думаешь, будто я ему не верю? — спросил Молдер.
— Фокс… — потрясенно сказала Скалли.
— О Верноне у меня тоже есть одна мысль… совсем странная, — сказал Молдер и, на мгновение обернувшись к Скалли, застенчиво улыбнулся. — Знаешь какая? Ты обратила внимание, что, о каком бы времени он ни говорил, он остается самим собой? Так вот. Он помнит все свои жизни сразу. И при этом у него столь мощная и устойчивая психика, что он не сходит с ума. Он тоже герой… выдерживать такое — это…
— Ты совсем рехнулся. Молдер, я уже вижу, как тебя в смирительной рубашке привозят в психическую лечебницу, и ты кричишь: здорово, герои! Вот к вам прибыл еще один герой!
Молдер опять чуть улыбнулся.
— А если он помнит все свои жизни, то, вероятно, может узнавать кого-то, с кем встречался в предыдущих жизнях, — сказал он. — Например, он знает, кем была Мелисса. Возможно, предыдущий Верной встречался с предыдущей Мелиссой, и помнит это, помнит, кем и какой она была. Вот что дает ему власть над прихожанами. Понимание их сути. Память о том, кем и как они жили из раза в раз.
Скалли не стала отвечать. Это было уже бессмысленно. Молдер закусил удила.

Кабинет доктора Джуди Крэймер Чаттануга, Теннесси 19:53
Джуди Крэймер оказалась приятной, чуточку чересчур располневшей — может быть, от своего радушия — женщиной лет пятидесяти, которая сразу же согласилась помочь. Не прошло и получаса после их приезда к ней — и Мелисса уже сидела в мягком, удобном кресле, погруженная в легкий транс. Беззвучно работал спрятанный магнитофон.
— Мелисса, — тихо проговорил Молдер, когда доктор Крэймер уступила ему место напротив женщины. Голос агента чуть дрожал от волнения. — Я обращаюсь к тебе, Мелисса. Скажи. За то время, что ты состоишь прихожанкой Дворца Семи Звезд, доводилось ли тебе видеть или слышать что-либо, что показалось тебе неправильным или неприятным? Что обидело, задело тебя? Что-нибудь, чего тебе хотелось бы не допустить?
Мелисса посмотрела на Молдера спокойным, безмятежным взглядом.
— Да.
Молдер оглянулся на Скалли. Та сидела у стены, в сумраке, куда почти не достигал свет лампы, и скептически хмурилась. Молдер отвернулся.
— Что это было?
Мелисса помедлила, словно припоминая. У нее явно разбегались мысли, и ей было трудно сосредоточиться.
— В мае к нам пришла женщина… с ребенком. Они были бездомные, жили на улице.
— Как звали женщину?
— Элизабет. А сына — Скотт, ему было лет пять, может, шесть. Мальчик понравился Вернону, Верной сказал, что это, скорее всего, воплотившийся пророк, только сознание его еще не проснулось… что его надо оставить во Дворце и с ним работать. Помочь ему осознать себя. Я понимаю… это — я понимаю. Но… Он разлучил его с матерью. Мать он… он просто выгнал!
Даже в гипнотическом трансе, похоже, ей было нелегко это вспоминать. Она несколько раз глотнула, словно ей мешал говорить ком в горле. Из глаз пропала безмятежность. Скалли насторожилась. Вполне возможен припадок, подумала она. И что тогда мне делать? Если с ней что-то произойдет, виноват будет Молдер, и только он. А я — я же не смогу лгать, когда Скиннер спросит меня, с какой стати мы стали экспериментировать над несчастной больной женщиной! Я же не могу без конца покрывать Молдера! Силы небесные, что делать…
— Почему? — тихо спросил Молдер. — Почему он это сделал, Мелисса?
— Дети Вернона — это внуки Бога. И те, кого он усыновляет — тоже. Они содержатся отдельно, изолированно… Если бы вы слышали, как плакала та женщина! Она просто выла! Я думала, кричала она, здесь святые, а вы хуже полиции! Ночью она попыталась тайком повидаться с сыном. Принесла ему какое-то смешное, ничтожное лакомство, которое украла на кухне… мятные палочки, да! Мятные палочки… — губы у Мелиссы затряслись. Стали подергиваться пальцы рук, лежащих на подлокотниках. — Мальчик был так рад… А Верной… — имя мужа застряло у нее в горле. Она опять сглотнула. Казалось, она вот-вот все же заплачет. — Верной… Когда их поймали, Верной велел своим могучим людям избить эту женщину… на глазах у сына! Он кричал: не надо, не надо, мамочка ни в чем не виновата! Она тебе не мамочка, она тебе чужая теперь, кричал Вер-нон, пойми, дурак! А он кричал: нет! А Вер-нон тогда сказал, что ошибся, в нем нет пророка, нет Бога, он сказал, мальчик — всего лишь человеческий мусор… Он схватил его за волосы, стащил с него пижаму…
Ага, подумала Скалли. Все-таки мальчик был в пижаме ночью. Не слишком-то похоже на концлагерь.
— Ты мусор, говорил он, ты хлам, я ошибся… Женщина плакала, а Верной сам бил мальчика у нее на глазах…
Мелисса запнулась. Молдер хотел что-то сказать ей, или спросить у нее, но вовремя осекся, заметив, как меняется ее лицо, собирается в морщины лоб и оттопыриваются губы. Доктор Крэймер встрепенулась было, но Молдер сделал знак и ей соблюдать спокойствие. Скалли молча вздрогнула, когда раздался уже хорошо им обоим знакомый голос Сидни.
— Гениально! Гениально! До гипноза додумались! — сказал старикашка издевательски. — Ну, ловкачи! Оставьте Мелиссу в покое! Я же вам уже все объяснил. Хотите задавать свои дурацкие вопросы — так задавайте мне. У меня железные нервы. А девчонка и так настрадалась выше всякой меры… Целая жизнь псу под хвост! Вам этого не понять… Нелепая, трагическая случайность!
Опять бред, подумала Скалли, немного расслабляясь. С Сидни иметь дело было все же не так рискованно. Она почувствовала некоторое облегчение. У старикашки нервы, может, и не железные — но все-таки он по-надежнее истерички Мелиссы.
— Послушайте, Сидни. Вы нам звонили несколько месяцев назад, и говорили о том, что у Вернона припрятано много оружия, — сменив тон с отеческого на почти панибратский, проговорил Молдер. — Будто с ним можно Ким Ир Сена разгромить, так много.
— Точно. Я видел однажды. Его выгружали ночью из кузова огромного трейлера. Винтовки, гранаты…
— Где они? Где это оружие? Мы не можем его никак найти. Помогите нам снова.
— Эх… — старикашка даже крякнул с досады. — Честно сказать, не знаю. Рад бы помочь. Терпеть не могу, когда столько оружия на руках у людей, которые слишком уж гордятся тем, что у них есть принципы, убеждения и неколебимая вера. Такие штучки всегда плохо кончаются. Но я правда не знаю. Верной его хорошо прячет. Где-то в поле, в старых тайных погребах, оставшихся еще со времен войны с проклятыми янки…
Это с нами, подумала Скалли. С северянами. Этот Сидни — тот еще фрукт. Не удивлюсь, если он и у приспешников Маккар-ти парился на допросах не просто так, не безвинной жертвой мрачных времен.
— Эти погреба и федераты в свое время не смогли обнаружить, мне рассказывала бабка… Но про них забыли. Совсем забыли. Откуда Верной про них знает — ума не приложу.
Наступила пауза. Скалли тоже ума приложить не могла, что делать дальше. Но у Молдера, судя по его напрягшемуся лицу, возникла некая новая отчаянная идея. Он покусал губу. Чуть пригнулся, впившись Ме-лиссе-Сидни взглядом в лицо — и тихо, просительно сказал:
— Я не умер. Я только ранен, я потерял сознание — а сейчас снова готов сражаться. Прошу тебя, вернись на поле, покажи мне, где вы спрятали оружие — и мы отомстим проклятым янки…
Скалли внутренне ахнула. Доктор Крэй-мер возмущенно всколыхнулась, но не решилась прервать сеанс.
Какое-то мгновение Мелисса оставалась неподвижна. Оно словно было чем-то ошеломлена. Простые слова Молдера парализовали ее. Потом ее лицо медленно осветилось сумасшедшей радостью узнавания. На глазах ее проступили слезы, какое-то мгновение казалось, что сейчас он бросится Молдеру на шею. Но она сдержала себя.
— Это ты… — низким, рвущимся голосом произнесла она. У Скалли защемило сердце. Даже на фотографии с Уорреном эта женщина не была такой, как сейчас — заплаканная, некрасивая, преданно и благоговейно глядящая на обалдевшего Молдера. Наблюдать это было невыносимо, настолько полна она была безмерным счастьем внезапного обретения того, что утратила давно и безнадежно. Чужое горе видеть нестерпимо, но подчас стократ нестерпимей видеть чужое счастье. Особенно когда оно такое, в слезах. — Это ты, любимый. Может быть, твои глаза и поменяли цвет, но разве я не увижу за ними твою душу!
Слезы потекли по ее щекам. Молдера бросило в дрожь.
— Как долго! Сердце разрывается, когда так ждешь. Мне не хватает тебя! Я не могу… — она замотала головой от нестерпимой боли и отчаяния. Слова ее вырывались из самой глубины раздираемого мукой сердца. — Я не могу без тебя жить. И ты не можешь без меня, я знаю…
— Хватит, — решительно произнесла доктор Крэймер и поднялась со своего места. — Это переходит все границы. Эксперимент негуманен.
Эти фразы прогнали наваждение. Глаза Мелиссы погасли, она шмыгнула носом, вытерла слезы рукой и растерянно оглянулась.
— У меня опять был обморок?
— Совсем короткий, — успокоительно сказала доктор Крэймер. — Идемте сюда, милая. Вам надо умыться, а потом я сварю вам кофе.
И посмотрела на Молдера уничтожающим взглядом. Мелисса медленно поднялась. Молдер, словно опаленный, сидел в какой-то прострации, опустив голову. Он даже не оглянулся, когда Мелисса и доктор Крэймер вышли из кабинета.
Тогда Скалли подсела к нему, на подлокотник его кресла. Обняла за плечи. И почувствовала, что Молдер весь дрожит.
— Это болезнь, Фокс, — ласково проговорила она. — Все, что она говорит — это проявление болезни, не более. Она не смогла ответить ни на один конкретный вопрос. Когда ее спрашивали прямо, она уворачивалась так или иначе — то уходя в другую личность, то устраивая этот театр… — в голосе Скалли скользнула неприязнь, почти негодование. — У нас нет ничего, чтобы как-то подтвердить ее слова. Где ты будешь искать эту Элизабет, этого Скотта… Ты никак не сможешь доказать, что она хотя бы отчасти говорит правду.
Молдер поднял голову. Теперь уже его глаза пылали огнем.
— Ничего нет? — спросил он почти с гневом. — А я?

21:07
В кресле для пациентов сидел Молдер — без пиджака и галстука, в рубашке с небрежно закатанными рукавами. Глаза его были полузакрыты, но он не спал. Когда доктор Крэймер завершила необходимые манипуляции и произнесла необходимые слова, она, как и в прошлый раз, поднялась и пересела в глубину кабинета, уступив место напротив Молдера Скалли.
Некоторое время ничего не происходило. Молдер дышал все спокойнее, все медленнее.
— Можно, — сказала затем доктор Крэймер из своего угла.
— Молдер, — спросила Скалли негромко, — что ты видишь?
Молдер ответил не сразу. На его расслабленном лице проступило усилие — а потом черты его страшно, горестно исказились.
— Гетто, — сказал Молдер. — Я вижу гетто, — он запнулся. — Битое стекло… Руины.
И много трупов прямо на мостовой. Мой отец… он тоже мертв. Это Скалли. Скалли вздрогнула.
— Я… я — женщина. Польская еврейка из Варшавы, вот кто я. Я даже не могу подойти к отцу, проститься с ним и закрыть ему глаза… Рядом с ним стоит офицер гестапо. Это наш Курильщик, Человек-Канцероген. Из жизни в жизнь зло возвращается как зло. А любовь возвращается, как любовь. Запомни, Скалли. Из жизни в жизнь, вечно. Любовь сводит души навсегда. Одни и те же души в разных людях живут вместе из века в век…
Господи, подумала Скалли, если бы и впрямь было так, какая это оказалась бы скучища.
Молдер застонал.
— Моего мужа уводят… уводят. Его отправят в лагерь. Наверное, его сожгут. Он…
— Мелисса. Мелисса… На мгновение он умолк.
— Я умираю у нее на руках… — сказал он потом. Губы его задрожали. — Она все-таки успела… нашла меня, но… я умираю посреди этого поля, и она… Господи, помоги ей, ведь ей так тяжко! Ее зовут Сара, Сара Кэвенох. Она живет в Эпсон-хаусе, округ Хэмлтон. Это — Мелисса. Мы не успели пожениться, проклятая война… А федераты наступают. Их не сдержать, нет. Нас совсем мало осталось. Мой сержант тоже убит. Он — Скалли.
Молдер чуть улыбнулся и замолчал. Скалли слушала, затаив дыхание.
— Я закрыл его собой и спас, — вдруг сказал Молдер. — Но только на пять минут. Какой плотный был огонь! Боже милосердный, спаси мою Сару, пусть все эти пули пролетят мимо, пусть пролетят мимо, Господи… — Он безнадежно вздохнул. — Ах, она тоже молилась. Боже, говорила она, спаси моего Салливана. А теперь она плачет. Если бы вы слышали, как она плачет! Она ведь не знает, что я умер всего лишь на время и теперь жду ее. Она еще не знает, что мы будем вместе снова, снова и снова… Скорее бы. Скорее бы. Уснуть бы и проснуться, когда она уже снова рядом…
— Молдер, — позвала Скалли. — Молдер. Он чуть помотал головой.
— Моя душа устала ждать. Моя душа устала. ..
— Молдер, — неожиданно для себя самой выкрикнула Скалли, — где бункера? Оружие где, Молдер?
Он не ответил. Глаза его закрылись, и голова свесилась на грудь.

Архив округа Хэмлтон Хэмлтон, Теннесси 23:12
Какой-то бес занес Скалли в архив. Она не верила во всю ту дребедень, которой был наполнен сегодняшний вечер — но не попробовать проверить ее не могла, ведь она была профессионал.
Сначала она долго листала тяжеленный том, называвшийся «Карты и схемы боевых действий. 1863-1865». Том был подробным, и в конце концов она отыскала схему стычки, произошедшей двадцать шестого ноября. Насколько она могла судить, все совпадало с теми обрывками сведений, которые ей довелось услышать нынче. Действительно, федераты подходили со стороны, где росла отдельная группа деревьев — неясно было, существовала она тогда, или еще нет, Скалли была не сильна в познаниях относительно живучести деревьев, а на картах флору не рисуют. Боевой порядок южан располагался как раз над схроном, который каким-то чудом нашел Молдер утром, а строго на север, порядка пятидесяти ярдов от него был обозначен Эпсон-хаус — та самая ферма, которая превратилась теперь, почти полтора века спустя, во Дворец Семи Звезд. Но, как и следовало ожидать, никаких подземных сооружений на плане не указывалось.
Действуя скорее себе назло, Скалли поставила том на его место и, перейдя к другому стеллажу, повела пальцем по пыльным корешкам подшивок актов гражданского состояния. Нет, это неудобно, надо знать даты. На другой полке стояли данные переписей. Просто списки населения. Она вытащила один из томов. Ветхий, затертый. Полтора века прошло.
Наверное, лучше бы она этого не делала. Ей спокойнее бы жилось.
Потому что она нашла Сару Кэвенох. И она нашла Салливана по фамилии Бидл.
Когда она ставила том на место, ее руки дрожали. Она долго терла их друг о друга, отряхивала и снова терла, пытаясь уверить себя, что делает это лишь потому, что хочет избавиться от налипшей пыли.
Поколебавшись немного, она перешла в другую комнату. В правом углу, у окна, которое в этот поздний час занавешивала плотная портьера, стояли массивные, допотопные каталожные кубы со старомодными надписями на ящиках. На одном из кубов водружена была табличка «Фотографии». Седьмой ящик этого куба, второй во втором ряду, назывался «Фотографии — Люди — Гражданская война». Скалли выдвинула этот ящик.
Учет в округе был что надо. Это вам не Европа, где что ни четверть века, то кто-нибудь кого-нибудь обязательно бомбит или хотя бы раскатывает танками. Через пять минут Скалли нашла фотографию Салливана Бидла, сделанную в 1862 году. Он был в военной форме и немного походил на Молде-ра. Впрочем, наверное, всего лишь молодостью и лихим, решительным и в то же время добрым взглядом. И Скалли нашла фотографию Сары Кэвенох, сделанную в 1865 году. Женщина сфотографировалась во всем черном; два года прошло после гибели так и не ставшего ее мужем Бидла, но, по всей видимости, она все это время не снимала траура. Сняла ли вообще? Теперешняя Мелисса была красивее ее. Но и та, и другая были одинаково печальны.
Скалли украла обе фотографии.

Девятый полицейский участок Чаттануга, Теннесси 27 ноября, 10:20
Магнитофон умолк. Казалось, последние слова еще звучат в комнате для допросов: «Как долго! Сердце разрывается, когда так ждешь. Мне не хватает тебя! Я не могу… я не могу без тебя жить. И ты не можешь без меня, я знаю»…
Но это лишь казалось. Мелисса долго всматривалась в фотографии. То в одну, то в другую. Брови ее были страдальчески заломлены. Она молчала. Молчал и Молдер, сцепив пальцы и глядя на сидевшую напротив женщину. А больше в комнате никого не было.
— Не верю, — сказала Мелисса и кинула фотографии на стол. — Я в это не верю.
— Почему? — тихо спросил Молдер.
— Потому что… потому что этого не может быть. Никогда. Это было бы слишком просто… слишком хорошо. Слишком красиво. Мне можно закурить?
— Конечно, Мелисса.
Он придвинул ей пепельницу. Дал огня. Она нервно закурила.
Молдер молчал, выжидая. Она бросила на него короткий, косой взгляд и снова уставилась в сторону.
— Не думаю, что вы мой герой. По-моему, я не могла бы вас любить. Да еще… так… преданно, самозабвенно. Нет. Этот ваш гипноз… С гипнотизера и спрашивайте. Вы мне совсем не нравитесь.
— Я понимаю.
Она помолчала снова. Поглядела на тлеющий кончик своей сигареты, брезгливо стряхнула пепел.
— Если бы все это было правдой… я захотела бы начать все сначала. Я бы захотела отбросить эту бессмысленную жизнь, как… как… — она долго искала сравнение. Потом презрительно сказала: — Как бракованную деталь с конвейера. Детали идут одна за другой, десять, двадцать, все нормальные, готовые работать. И вдруг одна с изъяном. Разве это трудно — смахнуть ее в отбросы? Разве это грех?
— Мелисса, если бы это было правдой, никакая, даже самая неудавшаяся жизнь не была бы бессмысленной и бесцельной. Если бы это было правдой — цель оставалась бы всегда.
— Я не считаю свою жизнь неудавшейся.
— Тогда почему же… там, в погребе…
— Потому что, — затверженно сказала она, — воинство Сатаны взяло верх над нами.
— Это я — воинство Сатаны?
— Да, — ответила она без колебаний. Дверь открылась. Вошла Скалли, а следом за нею в комнату заглянул Верной Уоррен по прозвищу Эфесянин. Он пытливо посмотрел на Молдера, потом, снисходительно и ласково, на Мелиссу. Словно на милого, но безнадежно больного ребенка. Чужого ребенка.
— Нас отпустили, — сказал он. — Идем, Мелисса, пора.
Еще мгновение женщина сидела неподвижно. Потом резким движением погасила сигарету, косо ткнув ее в пепельницу, взяла свою фотографию и порывисто разорвала пополам. И только тогда встала. Скалли молча смотрела на происходящее.
— Послушайте, мистер Уоррен, — проговорил Молдер, не вставая с места. — Вы позволяете себе столь пренебрежительно обращаться с людьми… даже с детьми… потому что каждая текущая жизнь для вас — не более, чем, например, одна маленькая деталька на конвейере их жизни вечной? Но ведь это все равно жестоко. И, вероятно, не угодно Богу. Верной замер в дверях. Оглянулся на Молдера, помедлил, даже рот приоткрыл было — но лишь встряхнул головой и так ничего и не сказал.

Федеральный пункт управления местными операциями 12:05
Скиннер с трудом сдерживал ярость.
— Пришлось их отпустить, — говорил он, расхаживая по кабинету. Голос его звенел. — Всех. Мы чуть не получили восемь трупов, мы полгода ищем оружие и найти не можем, но нам пришлось извиниться и раскланяться. Такого провала, такого позора я, честно говоря, не припомню. Я обо всем этом слышать больше не желаю. Слышите, агент Молдер? Слышать больше не желаю! Я вас туда не пущу ни под каким видом. Не пущу!! Пусть разбираются власти штата!
— Мне надо там быть. У меня самый неутешительный прогноз, — негромко вставил Молдер. Скалли, уже совсем отчаявшись понять напарника, молча сидела в кресле у окна.
Скиннер остановился.
— Какой прогноз? — едва не сорвавшись на крик, прорычал он,
— Вы и сами знаете, только гоните эту мысль, мистер Скиннер. В своих проповедях Верной все время называл нас, и вообще все власти предержащие, воинством Сатаны. Он все время готовил свою паству к схватке с этим воинством. И теперь, первым обыском и задержанием, мы только подтвердили его слова. Вчера для всех них началось нечто вроде маленького Армагеддона. Первый раунд они выиграли, но Верной легко убедит их, что это лишь начало, и нельзя останавливаться на достигнутом, нужна полная победа. На территории угодий Дворца полно полицейских, поиски оружия продолжаются…
— Вы полагаете, что теперь он нападет на этих полицейских? Так сказать, на воинство Сатаны?
— Думаю, он считает, что добьется победы совершенно в иной плоскости. Он не верит в то, что может победить нас силой оружия. И никто из прихожан не поверил бы ему, если бы он начал проповедовать силовую победу над всем государством. Но, когда Сатана побеждает, от него всегда можно уйти. Убежать, ускользнуть, не дать ему себя победить.
— Вы намекаете на коллективное самоубийство?
— Да, только уже не семерых, а всей паствы.
— Откуда такая уверенность? Молдер смолчал.
— Агент Молдер! — Скиннер сверлил его взглядом. — По-моему, вы чего-то не договариваете. Вы знаете что-то, чего не хотите говорить, не так ли?
— Я не знаю. Но я предполагаю… подозреваю.
Скиннер свирепо погладил лысину. Желваки его прыгали. Он вскинул взгляд на Скалли.
— Агент Скалли! Та вздрогнула.
— Что предполагает и подозревает агент Молдер?
Она затравленно поглядела на напарника. Тот, бледно улыбнувшись, отвернулся.
Не желая ей мешать.
Скалли опять попала между двух огней. И лгать впрямую она никак не могла, и подводить — а в сущности, предавать — Молдера ей никоим образом не хотелось.
— Я не могу знать этого наверняка, — волнуясь и тщательно подбирая слова, начала она, — но у меня создалось впечатление, что агент Молдер подозревает, будто Верной Эфесянин лишь пользуется апокалиптической терминологией и вообще категориями христианской традиции, чтобы быть более понятным пастве. Но на самом деле он готовит ее к коллективному самоубийству совершенно по иным причинам и с иной целью.
— С какой целью?! — потеряв всякое самообладание, проревел Скиннер, уперев руки в бока и широко расставив ноги.
— Не с корыстной, — сказала Скалли.
— Да что тут происходит, черт возьми! Вы будете говорить по существу, или нет?
— Нет, — ответил Молдер.
Скиннер побагровел. Но он не успел ничего сказать. Дверь распахнулась, и вбежал взмыленный, в сбившейся на бок каске офицер поисковиков.
— Мне только что сообщили… — задыхаясь, скороговоркой выпалил он, вытирая вспотевшее лицо. — Верной собрал всех прихожан в молельном зале… Они поют какие-то гимны. Только и слышно: смертию смерть поправ, смертию смерть поправ… Не к добру это. Что-то готовится, ей-богу. Рассел клянется, что, если почувствует угрозу для жизни людей, начнет штурм, и плевать ему на отсутствие повторного ордера.
Скиннер тяжело вздохнул. Вся его бестолковая ярость куда-то вдруг испарилась, и стало видно, что он просто насмерть устал. Вот так бы сразу, почти мстительно подумала Скалли. Очень правильно говорят, кажется, в России: взрыв не грянет — генерал не перекрестится.
— Наверное, вы хотите поехать туда? — негромко спросил Скиннер.
— Да, — сказал Молдер.
— Езжайте, — сказал Скиннер.

Дворец Семи Звезд 27 ноября, 12:30
— Господь защитит вас от зла! Слушайте все, слушайте все и повинуйтесь! Настал час испытания веры! Отриньте прах мира сего с ваших ног, и Господь защитит ваши души от зла!
В самой просторной комнате бывшей фермы было не протолкнуться. И было нечем дышать. Могучие люди Вернона закрыли все окна и замерли в ожидании, каждый на своем секторе обстрела, с винтовками в руках. Было видно, как в ярдах в семидесяти от Дворца, пригибаясь, медленно и осторожно перемещаются в высокой траве полицейские. Они прекратили поиски и тоже были вооружены. Вдали, у шоссе, виднелись съехавшие к обочине автомобили, истерически полыхавшие мигалками. Словно кто-то жевал эти вспышки, ритмично перекатывая их то за правую щеку, то за левую…
Верной встал на свое место за кафедрой и положил руку на Библию.
— Братья и сестры, — сказал он в мгновенно наступившей тишине. — Не дивитесь, если мир ненавидит вас.
Кто-то шумно, коротко вздохнул, и тут же затих.
— Не дивитесь тому, — сдвинув брови, повторил Верной. — Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти.
Он нашел глаза Мелиссы, стоявшей во втором ряду, с краю, и чуть улыбнулся ей, ободряя.
— Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца; а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей.
— Прошу всех собравшихся во Дворце Семи Звезд выходить из помещений по одному! — глухо и неважно доносился откуда-то издали нечеловеческий рев мегафона. — Если через пять минут это не будет сделано, я начинаю штурм! Начинаю отсчет. Раз…
— Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою. И мы должны полагать души свои за братьев.
Двое старших служителей стали быстро, но без кощунственной суеты обносить собравшихся пластмассовыми стаканчиками с розовым питьем. Все было рассчитано и приготовлено заранее.
— Пятьдесят семь! Пятьдесят восемь!
— А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, — как пребывает в том любовь Божия? Дети мои! Станем любить не словом или языком, но делом и истиною!
Могучие люди Вернона слаженно, четко выбили стекла стволами винтовок и первыми открыли огонь. Закричали дети.
— Возлюбленные! — возвысил голос Вер-нон. — Если сердце наше осуждает нас, то паче того осудит Бог, потому что Бог больше сердца нашего и знает все. А если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу, и чего не попросим, получим от него!
Выронив невесомый, пустой стакан, мягко рухнул на деревянный пол первый новопреставленный .
— В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершенен в любви!
Круто развернувшись и визжа тормозами, автомобиль Молдера резко клюнул носом, отшатнулся на рессорах и замер. Молдер и Скалли торопливо выбрались наружу через дверцу, противоположную Дворцу. Согнувшись в три погибели, к ним поспешил старший офицер.
— У вас есть контакт с кем-либо во Дворце? — отрывисто спросила Скалли.
— Если это можно назвать контактом, — ответил офицер, угрюмо кивнув в сторону санитаров, бегом тащивших носилки с раненым к медицинской машине.
Над американским полем снова летали американские пули.
— Прикажите своим людям не стрелять, — сказал Молдер.
— Прекратить огонь! Не стрелять! Не стрелять!
— Что ты еще придумал? — спросила Скалли.
— В Евангелии наверняка очень хорошо объяснено, что я придумал, — кривовато улыбнулся Молдер. — Только я слов не помню. И вспоминать уже некогда. Эфесянин бы тебе складно объяснил.
Он скинул пиджак, чтобы видно было издалека — он без оружия; поднял обе руки и быстро пошел поперек поля ко Дворцу Семи Звезд.
— Молдер! — отчаянно закричала Скалли. — Молдер! Стой! Тебя же убьют!!!
Наверное, не впервой, подумал Молдер — но ни малейшего облегчения эта мысль не доставила. Метелки и стебли сухой травы, шурша, хлестали его по ногам. Из Дворца тоже перестали стрелять, но кто знает — надолго ли? Достаточно одной пули — и… и — что тогда? В животе будто колыхалась и перекатывалась тяжелая, угловатая глыба льда. Молдер шел.
— Верной! — что было сил закричал он, когда до изуродованной пристройками и перестройками старинной фермы, на которой когда-то жила его жена перед Богом, осталось ярдов сорок. — Верной, это неправильно! Всякую жизнь нужно прожить до конца! Слышишь? Мы же люди! Надо каждый путь проходить до конца!!
— Ваш напарник спятил, — сказал, оглянувшись на Скалли, сидящий на корточках и пригнувший голову старший офицер. Скалли глянула на него с ненавистью.
— Просто он говорит с психом на его языке, — пробормотала она сквозь зубы.
Перешагивая через еще теплые тела, Вер-нон подошел к Мелиссе, замершей у окна с полным стаканом в руке.
— Кажется, ты все поняла, — сказал Верной. Кроме них во Дворце не осталось уже никого живого. Мелисса чуть исподлобья смотрела, как, раздвигая высокую траву, по полю идет к ней, что-то крича, человек в белой рубашке, с поднятыми руками.
— Это поздно, — мягко сказал Верной. — Пей, не бойся. Все еще будет, только не здесь и не теперь.
— Я тебя люблю, — сказала Мелисса. — Тебя.
— Да, но это ошибка. Ты давно это чувствуешь. Случайность. Вы не встретились вовремя, а теперь поздно. Пей.
— А ты?
— И я, — он поболтал свое нетронутое питье. — Я тоже насмерть устал. Здесь я так и не нашел Бога. И настолько уже измучился и озлобился, что теперь даже если увижу — не узнаю, — он чуть помедлил, а потом проговорил совсем тихо: — Больше всего я боюсь, что встречу Его, и он покажется мне глупым занудой, и я скажу ему, как ты сегодня: не думаю, что вы мой герой.
— Ты слышал?
— Конечно. Дверь была приоткрыта. Мелисса поднесла стакан к губам. И Вер-нон поднес стакан к губам.
Улыбнулся.
— За жизнь вечную, — сказал он.
Они чокнулись. И услышали, как где-то далеко, за десять коридоров и пятнадцать комнат от них, хлопнула входная дверь. Молдер вошел во Дворец Семи Звезд.

14:02
Разъехались, жуя свои вспышки и словно бы перекатывая их от щеки к щеке, полицейские машины. Разъехались с воем медицинские транспорты, под завязку набитые наглухо застегнутыми пластиковыми мешками — тяжелыми и неудобными, как и полагается мешкам, в которых трупы. Убыл микроавтобус со спецназом. Лишь автомобиль Молдера с открытой дверцей и съежившейся внутри, терпеливо ждущей Скалли так и стоял у обочины.
Молдер не мог уйти. Просто не мог. Словно бы окостенев, по пояс в траве он стоял возле старого схрона, неподалеку от опустелого, в буквальном и самом страшном смысле этого слова вымершего Дворца — и смотрел в осеннее небо. Трава шипела от ветра. Тяжело ворочались тучи. Разорванная почти пополам фотография Сары Кэвенох жгла Молдеру руку. Он нашел ее в мертвой руке Мелиссы.
Снова никто не стрелял. Можно было стоять посреди поля, выпрямившись во весь рост, как мишень. Вокруг расстилалась пустыня.
Далеко-далеко, насколько хватал глаз. Насколько могли улететь мысли. Во всем мире — от полюса до полюса, от льдов до льдов простиралась пустыня, и с этим ничего нельзя было поделать. Ничего.
Потом Молдер вспомнил, что у него очень много работы.
Это было хорошо. Помогать попавшим в беду, мешать тем, кто мучает и унижает людей… Работать. Когда много работы — время пролетает незаметно. Жизнь пролетает незаметно. Легче ждать.
Он пошел к машине.
Сев на свое место, он помолчал немного, а потом протянул Скалли разорванную фотографию Сары. Вынул из внутреннего кармана пиджака фото Салливана Бидла, и тоже подал ей.
— Их надо вернуть в архив, — проговорил он, глядя мимо Скалли, в пустоту.
— Сегодня же верну, — ответила Скалли. — Подклею и верну. Молдер… — она запнулась, с тревогой всматриваясь сбоку в его осунувшееся серое лицо. — Молдер, с тобой все о'кэй?
— Да, со мной все о'кэй, — ответил Молдер и, положив левую руку на баранку, правой провернул ключ зажигания.